Сказка: «Сын дровосека» В глухом сердце леса, где тени сплетались в вечный полог, жила семья дровосеков. Их хижина стояла одиноко, как забытая игла в зеленом бархате мира. Лишь одна тонкая дорожка, ровно под одну груженую повозку, связывала их с иным царством — миром людей. Это была дорога, по которой уходила жизнь, срубленная и упакованная в связки поленьев.
Сын дровосека, любил свое дело и топор, данный отцом в тринадцать зим. Но в сердце его жила тихая мука — с каждым ударом, ему казалось, он хоронит часть собственной души. Втайне от отца он собирал семена, проращивал их в старых горшках и высаживал молодые деревца на прогалинах. Руки, привыкшие к тяжести топора, старались бережно прикасаться к хрупким стеблям.
Отец смеялся, хриплым смехом, похожим на скрип рубленой сосны: — Зачем тратишь силы на эти прутики? Радость дровосека — в стуке топора да в треске пламени! Дерево рождено, чтобы гореть!
Но сын молчал, и его молчание было глубже отцовских слов.
Однажды мать родила второго сына. В дом пришел новый крик — чистый и требовательный. А в отце что-то надломилось окончательно. Страх, пьянство, бедность и тяжесть долгов — все это обратилось в ярость. Увидев, как старший сын в очередной раз возится с саженцами орешника у порога, он взревел, проклиная всё, что только мог он пошел к нему.
Была гроза. Небо разорвалось холодным ливнем, превращая землю в булькающую грязь. — Хватит кормить эту нежить! — закричал отец, вырывая у юноши горшок с ростком. — Ты — дровосек! Ты должен работать а не тратить время! Чёртова баба!
Он отпорол сына веткой, что валялась у поленницы, и вытолкал его в самую мрачную сторону леса, туда, где даже днем царил полумрак. — Пока не нарубишь мне телегу полесандра из Запретной долины — не возвращайся! Слышишь? Не возвращайся!
Вслед юноше полетел его собственный топор. Он просвистел у самого виска и шлепнулся в грязную жижу. Молча, сжав зубы, чтобы не закричать от боли и обиды, юноша поднял свой топор и пошел. Не оглядываясь.
Путь в восемьдесят километров стал неизбежным испытанием. Дождь хлестал, корни цеплялись за ноги, а мысли о доме жгли изнутри сильнее любой лихорадки. Когда он наконец добрался до Запретной долины, где росли древние, пахнущие магией деревья полесандра, силы оставили его. Он рухнул на мягкий, неестественно теплый мох у корней великана и погрузился в сон.
И снилось ему странное. Мох под ним ожил, потянулся к его коже нежными, влажными щупальцами. Он растворил плоть, обнажил кости. Юноша парил над своими останками, наблюдая, как белизна скелета постепенно покрывается причудливыми грибами — белыми, лиловыми, охристыми. Грибы сплетали новую плоть, мышцы, кожу — нежную и прозрачную, как паутина. Он вновь стал собой, но другим — просветленным и пустым от земной тяжести.
Он проснулся. Рассвет окрашивал стволы полесандра в багряные тона. Он встал, взял топор. Но не для рубки.
Он нашел дерево с гладкой корой и начал вырубать силуэт. Не срубая дерево, а врезаясь в его плоть, он высек образ девушки — плавные линии, длинные волосы, склоненную голову. Работал до полуночи. Потом нашел глинистый берег ручья, принес тяжелую, холодную массу и обмазал деревянный лик, будто делая ему кожу.
Упав на колени перед своим творением, он начал молиться. Семья была очень бедной и он не знал молитв, просто говорил так, как чувствовал: — Прости меня. За каждый стон падающего ствола. За каждый сок, что пролился на землю вместо росы. За тень, которую я отнял у мира. Я не хотел губить. Я лишь хотел жить. Я старался вернуть всё, что у тебя забрал. Я не выбирал ни свою жизнь не место где я буду рожден. Прости меня великая мать.
И тогда, что то начало меняться. Такого он никогда не видел на яву. Глина на дереве растрескалась и осыпалась, как скорлупа. Из-под нее показалась настоящая кожа — теплая, живая. Деревянные веки открылись, и в них были глаза цвета молодой листвы. Девушка, рожденная из полесандра и человеческой тоски, сделала шаг навстречу.
Она коснулась его грязной, исхудавшей щеки. Ее пальцы пахли цветами и дождем. — Встань, — сказал ее голос, похожий на шум ветра в вершинах — Твоя скорбь услышана, но твоя земная дорога окончена.
— Моя семья... — прошептал он. — Твоя семья мертва, — тихо сказала лесная дева. — Это не по твоей вине. Пьяный отец, выгнав тебя, не запер дверь. На запах молока и человеческой еды пришли волки. Спящий отец, беззащитная мать, твой новорожденный брат... Лес принял их в свое лоно иначе.
Юноша зарыдал. Его рыдание размылось стоном деревьев, жалким поскуливанием и громким воем животных.
— Ты любил нас, даже убивая, — продолжала дева. — Ты сажал новую жизнь. За это мы даруем тебе иную долю. Ты станешь деревом. Ты почувствуешь, как тянется к солнцу твоя крона, как дождь пьют твои корни, как птицы вьют гнезда в твоих волосах-ветвях. Ты увидишь мир нашими глазами.
— Надолго? — спросил он, уже без страха. — На сто восемьдесят лет. А после... после ты вновь станешь человеком. Мудрым. Добрым. Мир будет другим, странным для тебя. И я... я найду тебя. Обращусь невестой твоей. И мы проживем одну, но самую счастливую человеческую жизнь. Обещаю.
Она поцеловала его в лоб. С этого места пошла теплота, разливающаяся по телу сладкой тяжестью. Ноги стали укореняться в земле, пальцы тянулись в небо, обрастая хвоей. Сознание расширялось, сливаясь с шумом леса, с мыслями зверей, с песнями ручьев. Последнее, что он увидел человеческими глазами, — ее улыбку и прощальный взмах руки.
На опушке Запретной долины выросла прекрасная сосна, непохожая на других. А легенда о дровосеке, ставшем деревом, живет в шепоте листьев. Говорят, если найти то самое дерево и приложить к нему лоб, можно услышать тихую молитву о прощении.
Ожидание в двести лет, в конце которого — обещание новой жизни и любви, рожденной не из семени, а из искупленной вины и вечной милости леса.
